ПРОБЛЕМА ВЫБОРА  
В. И. Косик  

22 июня — в день памяти Всех святых, в земле Российской просиявших, — Германия напала на Россию. В Югославии в тот день в некоторых районах можно было видеть радугу, знак появления которой каждый трактовал по своему.

Многие в русской эмиграции были убеждены в том, что от реше­ния «русского вопроса» будут зависеть судьбы России и Германии. В этой ситуации задача патриотов в эмиграции сводилась к тому, чтобы находиться с русским народом и делать все для формирования россий­ской национальной вооруженной силы[1]. Однако первое было весьма затруднительно уже потому, что Россия уже давно стала советской, а Кремль по-прежнему крепко держал власть в своих руках. (Пример с РОА достаточно наглядно показывает состояние дел в сфере форми­ро­вания вооруженной силы.)

 Сами возглавители Русской Православной Церкви За Границей не спешили выступать с широковещательными заявлениями. Извест­но, что митрополит Анастасий, несмотря на угрозу интернирования, не пожелал обратиться с воззванием к русскому народу  о содействии немецкой армии, мотивируя свой отказ тем, что русским патриотам неизвестны цели и задачи немцев в России[2]. Все знали, что  «война эта мыслилась как борьба и ликвидация большевизма, а русский народ должен был пережить неслыханное испытание, как плату за разруше­ние своего исторического прошлого, за увлечение политическими и социальными фантазиями. В этом случае русская эмиграция оказалась в исключительно тяжелом положении. Она приветствовала бы разру­шение советского Карфагена, но она переживала русское горе и русс­кое разорение. В этой трагической обстановке, пред чудотворной ико­ной Курской Божией Матери в Троицкой церкви, митрополит Анаста­сий служил молебен всем святым о спасении России»[3].

 России без большевиков и от них!

И сама проблема выбора определялась мировоззрением, формиру­ющимся в определенных ситуациях на основании известного закона отрицания отрицания той же формы, в которой живет и действует го­сударство и общество. Не следует забывать и мощь идей как социа­лизма, так и германского национал-социализма. Нужно вспомнить и русский мессианизм, «произраставший» как в «красной» так и в «белой» России. Не следует забывать, что чувство патриотизма было присуще не только известным «оборонцам», как например, А. И. Деникину, но и их политическим оппонентам «пораженцам», к кото­рым можно отнести П. Б. Струве. Различные пути спасения Родины обуславливали разность действий.

Так, многие русские патриоты свою борьбу с коммунизмом вели в рядах различных военных формирований. Например, 12 сентября 1941 г. был сформирован Отдельный русский корпус, позднее получивший название Русской охранной группы, в ноябре 1942 г., — Русского охранного корпуса, в 1944 г. — Русского корпуса в Сербии, в конце 1944 г. — Русского корпуса, входившего в состав Вермахта. Корпус в основном занят охраной путей сообщения, рудников, мостов, тунне­лей от нападений партизан. У бывших офицеров и генералов взыграла кровь былых рубак, лихих солдат, и они вступали рядовыми в корпус, не желая упустить представившийся им шанс для будущего спасения Отчизны.

«Многие из них читали «Майн Кампф» и отлично знали истинные цели и намерения «Фюрера» в отношении России. Они верили в Рос­сию и ее светлое будущее, не допускали мысли о возможности завое­вания России Германией и мирились даже с временной победой Гер­мании, считая большевизм-коммунизм Сталина более опасным. Поэ­тому «хоть с чертом, но против врага №1»[4].

Как и в былые времена царской армии в корпусе была своя  цер­ковь, освященная митрополитом Анастасием, и военные священники. Первым корпусным священником был назначен протоиерей Иоанн Гандурин. В полках исполняли свои обязанности о. Антоний Медве­дев, о. Владимир Ульянцев, о. Борис Молчанов, о. Никон Рклицкий, о. Никодим Нечаев, о. Григорий Баранников, о. Владимир Могилев[5]. Там же был и Сергей Максимов, сын Владыки Гермогена. Слушатель военных курсов генерала Головина и выпускник Богословского факу­льтета Белградского университета Борис Крицкий трудился псалом­щиком. Все они сделали свой выбор. Так, о. Антоний (Артемий Мед­ведев; 1908) потом был военным священником в армии генерала А. А. Власова. Затем переехал в Джорданвилль (США). Занимался миссио­нерской деятельностью. 16 ноября 1956 г. хиротонисан во епископа.

На Восточный фронт корпус так и не был отправлен. Как вспоминал Н. И. Толстой, их туда не посылали, основательно опасаясь того, что, увидев фашистские зверства, они бы отказались воевать против своего народа[6]. Есть и другое мнение о корпусе. А. А. Заварин в своих воспоминаниях пишет: «Большинство служащих в корпусе были бывшие белые воины, которые считали своей обязанностью откликнуться на призыв и продолжать белую борьбу... они думали или мечтали, что их отправят на восточный фронт... во всем этом было очень много эмоционального и очень мало рационального. Мечты, фантазии и так мало здравого мышления. В какой-то степени это действие можно было бы назвать: «Поход Дон-Кихотов»... корпус и его судьба были частью нашей русской традегии.Конечно, посмот­рев на участников корпуса, большинство из которых было уже в преклонном возрасте, немцы и не подумали посылать их на фронт, а воспользовались корпусом для охраны железнодорожных путей в самой Сербии... Должен сказать, что в корпусе нашли прибежище многие русские люди и обеспечили свои семьи в это трудное время, так как семьям выдавали содержание»[7]. Итак, все было не так роман­тично и не так уж сложно.

Война, повторяю, ставила перед многими проблему выбора. Духо­венство тоже не избежало его. Наиболее громкую известность получи­ло имя архиепископа Екатеринославского Гермогена (Максимова), ко­торый в 1942 г., вследствие посредничества Г. Г. Миткевича (его загадочная роль до конца неясна в этом деле), принял предложение Хорватского правительства возглавить Хорватскую Автокефальную Православную Церковь без канонического согласия  Сербской Право­славной Церкви. В мае 1942 г. Владыкой Гермогеном были постав­лены наместниками: Николай (Ружнецов) в Сараево, Анатолий (Пара­диев) в Зенице, Василий (Юрченко) в Шиде, Серафим (Купчевский) в Загребе[8].

Предыстория этого сюжета такова. После вторжения немецкой военной машины на территорию Югославии хорваты, с помощью Бер­лина, образовали «Независимое Хорватское Государство», в котором начались жестокие преследования православного населения. С целью окончательного отрыва тамошних сербов от Сербской Православной Церкви и было принято решение о создании самостоятельной Хорват­ской Православной Церкви. Сама Сербская Православная Церковь в тогдашних условиях, не обладая прежней мощью и влиянием, была вынуждена ограничиться лишь жалобой к митрополиту Анастасию на действия члена возглавляемого им Синода архиепископа Гермогена. На архиерейском суде поступок Владыки был осужден, как нарушаю­щий права Сербской Православной Церкви. Но, тем не менее, «винов­ник» остался верен своему выбору и, как писал В. А. Маевский, «под­вижнически нес взятый на себя крест и мужественно защищал вве­ренную ему русскую (а также запуганную и провоцируемую серб­скую) паству, оставаясь с ней до последнего момента. Когда же советские войска приблизились к Загребу, то митрополит Гермоген, — уступая настойчивым просьбам своей паствы, — согласился поки­нуть город. Но его автомобиль был захвачен красными партизанами, и старца-владыку, вместе с сопровождавшим его регентом Космаенко, зверски убили»[9].

(Маевский здесь несколько неточен. Хорватское правительство, пойдя на отмену юрисдикции Сербской Православной Церкви, поже­лало, наряду с Хорватской униатской церковью, сохранить и восточ­но-православную и для этого пригласила  митрополита. Загребская сербская церковь превратилась таким образом в русскую, неизвестной юрисдикции.)

По другим сведениям, Владыка Гермоген после освобождения Загреба был арестован новыми властями и судим вместе с хорватским католическим архипастырем Алоизием Степинцем, не возвысившим своего голоса против террора в отношении сербов. По приговору суда владыка, защищавший своих пасомых перед  Анте Павеличем, был казнен вместе с настоятелем храма в Загребе протоиереем Серафимом и протодьяконом Алексеем Борисовым, в то время как А. Степинац отсидел два года из шестнадцати, и сейчас его бренные останки поко­ятся в кафедральном соборе хорватской столицы.

Война кончалась. Близилось освобождение Белграда, чьи жители уже могли слышать  громыхание советской артиллерии. Многие уез­жали, в их числе были и священники: Сергий Селивановский, Симеон Судоргин, Георгий Горский, Василий Бощановский продолжившие свой труд уже в иных странах.

Некоторые русские пастыри продолжали окормлять свою сербскую паству, как священник Владимир Родзянко, сумевший защи­тить прихожан-сербов в то смутное время смены власти от возможных неприятностей и посягательств новых «правителей». Но лишь немно­гие — стареющих соотечественников, для которых храм, приход были прибежищем в трудные годы эмиграции. (Стоит подчеркнуть, что не все русские люди собирались бежать перед советскими солдатами, надеясь увидеть в них черты «суворовских чудо-богатырей», освобож­давших Европу. Победы советского оружия ассоциировались у многих с русским именем, рождая гордость за Россию. Некоторые ста­новились членами «Союза советских патриотов», не желая замечать ни арестов, ни «исчезновений» некоторых своих знакомых после вхождения в города Красной армии. Проблемы ответственности, выбора тогда зачастую решались просто: здесь победитель, там побежденный.)

К осени 1944 г., времени освобождения Белграда, в список штат­ного духовенства русской Свято-Троицкой церкви в Белграде входили следующие клирики: Иоанн Сокаль, Виталий Тарасьев, Владислав Неклюдов, Владимир Мошин, Антоний (Бартошевич), Иннокентий (Анисимов)[10].

Именно ее настоятелем протоиереем Иоанном Сокалем в Москву на имя Местоблюстителя Всероссийского Патриаршего престола мит­рополита Ленинградского Алексия было направлено многознаме­нательное письмо, в котором, в частности, говорилось следующее: «7 сентября 1944 г. все русские архиереи во главе с митрополитом Ана­стасием и с канцелярией Архиерейского Синода выехали в Германию, оставив нам указ Архиерейского Синода Русской Православной Церк­ви за границей... который возложил на меня, как на старшего из остав­шихся в Белграде протоиереев, возглавление Епископского Совета и управление русскими церковными общинами в Югославии на правах благочинного... Временно же Епископский Совет и благочинный русс­кой православной церкви, которые остались без своей иерархии, взяты под покровительство Сербского Архиерейского Собора...

Таковы вкратце история и положение русской Православной цер­кви в Югославии, которая в настоящее время состоит из 11 церковных общин, двух монастырей (одного мужского и одного женского), 20 священнослужителей, 15 монахов, 32 монахинь и около 3 000 паствы (к концу 1930-х гг. по некоторым данным в Югославии проживало примерно 30 тысяч русских, т. е. от прежнего состава осталась в стране толтько десятая часть. Большинство делало свой выбор, уехав в иные страны. — В. К.)

От имени всех духовных лиц, оставшихся и ныне пребывающих в Белграде, и от лица всех русских церковных людей, поддерживающих тесную и постоянную связь с русской церковью, — выражаю искрен­нюю радость по случаю славных побед русского оружия, освобо­дивших славянские земли от наших старых поработителей-врагов и давших нам, русским людям в раcсеянии сущим, возмож­ность обра­титься непосредственно к Вам, ВАШЕ ВЫСОКО­ПРЕО­СВЯЩЕН­СТВО, с покорнейшей просьбой, исходатай­ство­вать нам право возвра­щения на родину с тем, чтобы мы вошли в состав Русской Церкви, под непосредственным управлением ВАШЕГО ВЫ­СОКОПРЕО­СВЯЩЕН­СТВА и, честно работая на ниве Христовой, могли бы принести по­силь­ную пользу как церкви, так и своей родине»[11].

Письмо-обращение было воспринято с должным вниманием. В начале 1945 г. глава Русской Православной Церкви Алексий I в пись­ме к Высокопреосвященному Иосифу (Цвийовичу), митрополиту Ско­плянскому о будущей официальной делегации Московского Патри­архата писал, что в ее компетенцию будут входить и переговоры  по вопросу о переходе в Московский Патриархат «русских приходов, ко­торые находятся в ведении Протоиерея Сокаля»[12].

Это послание не осталось тайной для русского духовенства в Югославии и прежде всего для протоиерея Иоанна Сокаля. Уже 10 апреля 1945 г. на имя Патриарха Алексия I высылается очередное письмо, в котором подчеркивалось, что «моральным основанием для нашего ходатайства служит то обстоятельство, что мы не принимали участия в общем направлении Карловацкого Синода и в его деятель­ности, направленной к обособлению от Московской Патриархии. И как только представилась возможность, мы и проявили свое настрое­ние в том, что решили остаться на местах, дождаться прихода Красной Армии и ходатайствовать о воссоединении нас с Русской Церко­вью»[13]. Все это достаточно ясно, зная и определенную фронду клира Свято-Троицкой церкви к своему бывшему священноначалию, учиты­вая и изменения во взглядах в среде духовенства на положение Церкви в СССР после возглавления ее Патриархом Алексием I. Тут же необходимо подчеркнуть, что в сущности в рапорте о. Иоанна Сокаля идет речь о переходе под крыло Московской Патриархии только его прихода: об остальных, упоминавшихся ранее, речи нет.

8 апреля 1945 г. в Белград прибыла делегация Московской Патри­архии во главе с епископом Кировоградским Сергием (Лариным).

На обеде, устроенном русской православной церковной общиной, протоиерей Иоанн Сокаль, в частности, произнес такие слова: «На Ро­дине нашей практически осуществляется христианство... между поня­тиями СССР и Святая Русь можно поставить знак равенства. 1. Цер­ковь отделена от Государства, и этим исполняется завет Христов: воз­дадите Кесарево Кесарю, а Божие — Богови. Деятельность Церкви и Государства в России теперь можно уподобить двум рельсам, парал­лельно идущим в одном направлении — вперед. 2. Уничтожена воз­можность обогащения одних за счет других, опять, согласно Еванге­лию: «трудно богатому войти в Царство Небесное». 3. Принцип обяза­тельного и притом коллективного труда, когда один работает для всех, а все для одного — дышат заветом Апостола: «Кто не трудится, тот не ест». Таким образом Советский Союз и есть Святая Русь, осуществля­ющая Евангелие в жизни. Кому же мы обязаны созданием Советского Союза — Святой Руси? Кто осуществляет эту дивную гармонию жиз­ни Государства и Церкви? Это сделал великий, гениальный Сталин. За его здоровье и благоденствие я поднимаю свою чашу»[14].

По сути это та же «политика», которая подвигала митрополита Анастасия на письмо рейхсканцлеру.

Тем временем, не все шло так, как думалось в Москве. Св. Синод Сербской Православной Церкви тоже делал свой выбор: отказавшись отмежеваться от «Карловацкой группировки», к чему подталкивала делегация. В каноническое и евхаристическое общение в апреле 1945 г. были приняты только причт и община Св. Троицкой церкви в Бел­граде с соответственным подчинением Московской Патриархии.

Был принят в общение с Московской Патриархией также и жен­ский Леснинский монастырь с игуменией Ниной во главе.

Восстановленные в советском гражданстве,сестры, сделавшие свой выбор, годами ждали возвращения в Советский Союз, о чем бы­ло подано соответствующее ходатайство гражданским властям[15].

По мысли Патриарха Алексия I предполагалось их поселить в Но­водевичьем монастыре, о чем сохранились соответствующие бумаги.

Однако в столице СССР решение вопроса затягивалось. Зачем пускать «прошлое», которое еще не конца выкорчевано в СССР и не дай Бог еще пустит свежие ростки — вероятно так рассуждали в МИДе и в Совете по делам Русской Православной Церкви.

В ноябре 1949 г. о. Иоанн Сокаль в письме к одному из иерархов (видимо к Владыке Сергию) сообщал: «Хоповско-Леснинский мона­стырь каждый месяц хотят выслать из Белграда, но посольство, слава Богу, отстаивает, ссылаясь на то, что они ждут переезда на Родину.

Американцы, узнавши об их тяжелом положении, уже дважды предлагали перевезти их на казенный счет в Америку, обещая им все выгоды и удобства. Об этом пишут им епископы Никон и Серафим, но матушка-игуменья Нина ответила, что она принадлежит Москов­ской юрисдикции и поэтому не может быть никакого разговора о переезде к отколовшимся от Матери-Церкви... В случае ее смерти сестры вряд ли выдержат долго такую тяжесть жизни. Уже 7 лет они живут как бы на вокзале, не уверенные, что с ними будет завтра... Думаю, что больше года они такого испытания больше не выдер­жат»[16].

Эти слова оказались пророческими.

В 1949 г. на место умершей матушки Нины заступила монахиня Феодора. В самой Югославии после фактического разрыва отношений с СССР наступили тяжелые времена для всех тех, кто каким-либо образом был связан с Москвой.

Тогда же начались гонения властей и на русских, в том числе и на инокинь. “Был изгнан в Албанию русский женский монастырь, со­ставленный большей частью из наших Леснинских сестер, осно­ванный матушкой Диодорой. Изгнан в полчаса без церковных книг и церковного имущества. Его участь боялась разделить матушка Фео­дора и решила с Божьей помощью перевезти обитель во Францию”[17]. И 31 июля тронулся поезд, увозящий насельниц в Париж. Новое при­станище монахини обрели в Провемоне, где и сейчас теплится русская свеча.

В 1949 г. в числе клириков благочиния Московской Патриархии в Югославии числилось 17 человек: священники Иоанн Сокаль, Вита­лий Тарасьев, Владислав Неклюдов, Виталий Лепоринский, Алексей Крыж­ко, Сергий Ноаров, Александр Мирошниченко, Никон Веселов­ский, архимандрит Макарий (Матвеенко), протодиакон Александр Ка­чин­ский, архимандрит Антоний (Бартошевич), игумен Лука (Родио­нов), иеромонахи Тимолай (Пастухов), Никандр (Беляков), Феофан (Шиш­манов), иеродиаконы Зосима (Йованович), Савва (Ранисав­левич)[18]. Протоиерей Иоанн Сокаль, о. Владислав Неклюдов, профес­сор Всеволод Троицкий были в Троице-Сергиевой  Лавре почетными гостями на празднестве 500-летия по случаю поставления собором русских архиереев святителя Ионы митрополитом. Иеромонах Анто­ний (Бартошевич), ученик Пимена Софронова, в 1949 г. указом Патриарха Московского и всея Руси Алексия I был удостоен сана архимандрита.

Однако политика продолжала властно вмешиваться в церковные дела, постоянно выдвигая очередные проблемы, связанные с выбором своего пути, как это довелось испытать монахиням монастыря «Благовещение» под водительством игумении Диодоры (Лидия Нико­лаевна Дохторова) (впоследствии схиигумения Мария) (1896—1978), обновившей и расширившей в Югославии семь монастырей, спасав­шей, несмотря на смертельную опасность,  в своей обители партизан в годы войны[19]. Все инокини приняли советское гражданство и ждали возвращения на Родину сначала в Югославии, потом в Албании, куда их выслали власти, не добившись от них отказа от советского граж­данства и подчинения Московскому Патриархату.

Нельзя сказать, что Алексий I бездействовал: была отослана де­нежная помощь в размере 10 тысяч рублей, возбуждено ходатайство о въезде инокинь в СССР и размещении в одном из женских мона­стырей[20]. Но решающее слово принадлежало не ему, а Совету по де­лам Русской Православной Церкви, без позволения которого ничего нельзя было сделать. А такового не последовало. В 1951 г. глава МИД  А. Я. Вышинский сухо сообщал Г. Г. Карпову, что его ведомство со­гласно с мнением Совета о нецелесообразности въезда монахинь и их священника на территорию СССР[21]. В сложившейся ситуации сестры, отказавшись от выезда во Францию или в США, запросили содей­ствия их размещения в Болгарии, куда они и прибыли в 1954 г., обо­сновавшись в расположенном неподалеку от Софии скиту препо­доб­ной Параскевы[22].

В Албанию высылались и священники, как например, Григорий Александрович Крыжановский, Дмитрий Северьянович Томачинский, просившие оттуда о возвращении на родину[23], в судьбах которых жи­ло то непростое время выбора. Так, о. Григорий (1890—1977) долгое время служил священником в Хорватии, откуда в 1941 г. был выслан властями в Сербию, как нелояльно настроенный к хорватской католи­ческой церкви и не пожелавший служить в ней. В 1950 г. за отказ от «пропаганды против СССР» был выслан вместе с женой в Албанию, где до 1962 г. служил священником в Тиране. В том же году вернулся в СССР. Был принят в клир Московской епархии и назначен настоя­телем известного Сретенского храма в пос. Новая Деревня Пушкин­ского района Московской области.

Судьбы священства были различны — кого-то ждала депортация, кого-то — тюрьма, кого-то — смерть. В связи с известной резолюцией Коминформбюро всех советских граждан стали подозревать в шпионстве: не замедлили последовать и репрессии.

Одна из жертв раздора Сталина с Тито — священник Владислав Неклюдов, сделавший свой выбор и принявший в 1946 г. советское гражданство, вошедший в Московский Патриархат.

Он был арестован скорее всего летом 1949 г. по обвинению в намерении по просьбе о. Алексея Крыжко просить посольство СССР ходатайствовать перед югославскими властями за невинно арестован­ных в Сараево. Как писал о. Иоанн Сокаль митрополиту Николаю (Ярушевичу), «эта просьба квалифицируется как шпионаж и за это подвергаются оба большой опасности»[24].

9 декабря о. Иоанн Сокаль сообщал митрополиту Крутицкому: «В ночь с 29 на 30 ноября погиб о. Владислав. Это случилось накануне суда над ним в Сараево, куда его и переслали из белградской тюрь­мы... погиб исключительно благодаря своей честности и довер­чи­вос­ти. Понятно, что такого человека они и не допустили до суда. Он был храбрый, мужественный и бесстрашный; беззаветно любил Родину и преданным ей остался до конца. Его совесть была чиста, и потому он не боялся смерти»[25]. (По другим данным он погиб в белградской тюрьме[26].)

Солидарного мнения об о. Владиславе был и о. Владимир Родзян­ко. Сообщая Патриарху Алексию I о гибели своего собрата, он писал: «Известны мне обстоятельства последних минут протоиерея о. Влади­слава Неклюдова. Он был поставлен в такое положение, что самое его появление на суде должно было бросить тень на Мать-Церковь Русс­кую и дать повод для вражды к ней Церкви Сербской. Он предпочел «положить жизнь за други своя» и без колебаний это сделал. «Само­убийством» было названо то, что церковь венчает венцом мучени­чес­ким, потому что это не был акт отчаяния или безверия, но наоборот — сознательная жертва за церковь, веру и истину. Самых последних ми­нут о. Владислава никто из его тюремных товарищей лично вообще не видел»[27].

Другая судьба ждала архимандрита Антония (Бартошевича), ждавшего разрешения на въезд в СССР. Нельзя сказать, что о. Иоанн Сокаль не хлопотал за него перед Московской Патриархией: сохра­нились его письма к Патриарху Алексию I и митрополиту Николаю.

Однако Патриархия хранила молчание. В этой ситуации архи­ман­дрит Антоний (Андрей Георгиевич Бартошевич; 1910—1993), решил вовсе покинуть Югославию, уехав в 1949 г. в Швейцарию. (Затем он служил на приходах во Франции, Бельгии, Голландии, Люксембурге. В 1957 г. хиротонисан во епископа. С 1965 г. архиепископ Женевский и Западно-Европейский.)

Что же, право принятия решений здесь принадлежало не возгла­вителю Русской Православной Церкви, а прежде всего ведомству Кар­пова. Выбирало оно, а не Патриархия.

Коммунистическую Югославию оставляли  многие. Небольшое примечание: если вместе с немецко-фашистскими войсками покинула страну треть русских эмигрантов, то в начале 50-х гг. из титовской Югославии выехали 4/5 из остававшихся еще русских людей. Причем 10% выбрали Восток, 90% — Запад[28].

Свой выбор делали и в других странах и регионах, например, на Дальнем Востоке. Но это уже другая тема, иные люди, обстоятельства, политика, настроения.

 


[1] Цит. по: Русский Корпус на Балканах во время II Великой войны, 1941—1945 гг. Нью-Йорк, 1963. С. 13.

[2] Православная Русь. 1985.  № 8. С. 12.

[3] Маевский В. Русские в Югославии. Взаимоотношения России и Сербии. В 2-х т. Нью-Йорк, 1966. Т. 2. С. 277—278.

[4] Русский Корпус на Балканах. С. 15.

[5] Там же. С. 39—280.

[6] Запись воспоминаний Н. И. Толстого // Архив автора.

[7] А.А.Заварин Воспоминания. Рукопись. С. 92-93.

[8] См.: Ђ. Слиjепчевић. Историjа Српске Православне Цркве: В 3-х т. Београд, 1991. Т. 3. С. 99.

[9] Маевский В. Указ. соч. С. 300—303.

[10] ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 18. Л. 29.

[11] Там же. Л. 23 и об.

[12] Там же. Л. 35.

[13] Там же. Л. 37.

[14] Там же. Л. 53 об.

[15] См.: ЖМП. 1946. № 5. С. 42-43.

[16] ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 580. Л. 7.

[17] Православная Русь. 1964. № 21. С. 5.

[18] ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1.  Д. 580. Л. 40—41.

[19] Гавриил (Динев), архимандрит Животопис на схиигумения Мария (Дохторова) // Бялата емиграция в България. Материали от научна конференция София, 23 и 24 септември 1999 г. София, 2001. С. 322, 323.

[20] ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 723. Т. 5. Л. 112.

[21] Там же. Д. 842. Л. 48.

[22] Гавриил (Динев), архимандрит Животопис на схиигумения Мария (Дохторова). С.324.

[23] ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 842. Л. 73 — 74.

[24] Там же. Д. 580. Л. 71.

[25] Там же. Л. 75.

[26] Там же. Д. 737. Л. 5.

[27] Там же. Д. 991. Л. 4.

[28] Запись воспоминаний А. В. Тарасьева // Архив автора.

Home
© Вестник Германской Епархии, 2000-2003